14:01 

Флэшмоб

Я могла бы сказать это очень цветисто и пафосно, но, в общем, здесь писательский флэшмоб.

Условия:
"Первое и главное условие флешмоба, без которого начинать не рекомендуется: Найдите себе напарника.
Зачем напарник? Во-первых, чтобы проконтролировать, что вы не отлыниваете. Во-вторых, вы можете договориться критиковать друг друга (а можете и не договариваться, если не хотите). В-третьих, так интересней!
Можно не одного напарника, а целую группу. На каждый день вам дается тема. На каждую тему вам нужно написать как минимум три абзаца текста - по одному абзацу про разные вещи, которые входят в эту тему. К примеру, тема «описание природы», это значит, что вам нужно описать три природных объекта, например, лес, луг и море.
Можно писать абзацы, как говорится «от балды», а можно писать о своих персонажах, если у вас уже есть писательский проект, а потом добавить это в книжку/рассказ".


1. День заявок от напарников (напарник просит описать как минимум три предмета/вещи/понятия).
2. День собственных пожеланий (пишем про то, что придет в голову)
3. День природы;
4. День людей;
5. День домашних животных;
6. День того, что лежит на столе;
7. День диких животных;
8. День дружеских чувств;
9. День мыслей о врагах;
10. День красивых интерьеров;
11. День уродливых зданий;
12. День слез;
13. День счастья;
14. День сидящих людей; День цветов;
15. День мелких деталей;
16. День глобальных событий;
17. День разной еды;
18. День депрессии и подавленности;
19. День писем и записок;
20. День выяснения отношений;
21. День открытия всех тайн;
22. День воспоминаний;
23. День снов и пробуждения;
24. День описания по картинкам (попросите ПЧ или друзей скинуть вам как минимум три картинки)
25. День любимых людей;
26. День талисманов и амулетов;
27. День детей и подростков;
28. День трагичных событий;
29. День пафосных заявлений;
30. День подведения итогов (можно написать или свои мысли про флешмоб, или подвести итоги от лица своего персонажа).


Над Ивушкой нависает небо выцветшего незабудкового цвета. Смотреть на него незачем. Можно смотреть сквозь него – там можно различить рисунок вселенной.
Если сесть, можно увидеть водопад далеко к горизонту, не хватит рук достать. Водопад молочно-облачный, пока рвётся и пенится, зато стеклянный на просвет.
Всё стеклянное в мире Стекла, хотя бы аллегорично. Так задумал демиург, а, значит, никто не спорит.
Ивушка не хочет садиться. Она лежит на спине, смотрит не в небо, слушает далёкий рокот, усиленный многократно. Память о звуке, каким он был секунды назад, слышна здесь, где небо выцветшего незабудкового цвета, а не светло-жёлтого, как на горизонте.
– Мир из одних звуков также красив, как мир со всеми чувствами, – говорит Бру колокольчиково. Ивушка слегка поворачивает голову туда, где воздух слегка оплавляется по форме, напоминающей кошку – все из одних переливов, кроме зеленоватых множественных почти-крыльев и кроме тёмно-красных бусин глаз.
– Извините, – вздыхает-спрашивает Ивушка, – а разве вы не чувствуете запахов? Вкусов? Кожей?
– Совсем чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы помочь расслышать злое дыхание ядовитой пищи, к примеру.
– Это очень интересно, – почти улыбается Ивушка. – Можно будет побывать у вас в чувствах? Когда-нибудь, когда научусь делать это не больно, конечно.
– Разумеется.
Ивушка улыбается. Скоро Ра выскочит из ниоткуда, упадёт с разбегу рядом и закричит, не переводя дыхания. Что-то заумное, но с общим смыслом "пора домой, я тебя забираю".
– Бру?
Лёгкое вопросительное мурлыканье в ответ.
– Я не считаю вас моей мамой. Вы, конечно, реинкарнация. Но вы – другая. Вы – кто-то, с кем я рада была бы быть приятельницей. Приятельство с таким щемящим отзвуком в груди, если вы понимаете.
– Понимаю, разумеется. Я рада, что вы не считаете меня своей мамой. Не готова к таким обязанностям.
Ивушка выдыхает чуть громче и короче, чем обычно – нечеловеческая кровь не даёт смеяться.
– К тому же, это неправильно. Я обрастаю своими чертами, учусь обрастать. Как если бы эхо научилось играть свою мелодию.
– Научилась ли я? – спрашивает Ивушка, сворачиваясь в безопасный клубочек на мягкой полупрозрачной траве.
Бру тихо фыркает.
– Милая, вы играли её с самого начала. Проблема в том, насколько она отличается от всего, что кто-либо когда-либо слышал.
– Пусть привыкают, – неожиданно усмехается Ивушка – человеческая кровь не даёт удержаться от вспышки.
Небо выцветшего незабудкового цвета не нависает, но разливается над миром.
***
Обычно зимой в Портленде с неба падают пушистые белые пёрышки. Они недолговечны, как сахарная вата, и тают за считанные дни. Впрочем, и этого в последние года два не было – один сплошной дождь на Рождество.
В этом году всё не так, включая погоду. Снег со льдом захватывают город – удивительно разошёлся тег #снегпокалипсис, над которым хихикают все уроженцы более холодных местностей. А нам не смешно, нам достаточно просто посмотреть в окно, чтобы замёрзнуть. Поэтому, естественно, на улицу никто не выходит, разве что из крайней необходимости.
Мы сидим в гостиной, закутанные в самые тёплые свитера. Создаётся впечатление, что мы стали в несколько раз больше. Учитывая, как тесно мы собрались, мы похожи на стаю распушившихся воробьёв. Мы вообще всегда похожи на птиц – причём вроде как должны смотреть орлами, а выглядим как из гнезда вытряхнутые.
У нас вообще есть свойство обыденное, но вместе с тем потрясающе ненормальное: постоянно кучковаться. Не уходить в маленький кубик собственного личного пространства, а приползать на место общего сбора и демонстративно заниматься своими делами. Совершенно плевать, кому ты мешаешь, кто мешает тебе, чем вообще занимаются все остальные. Главное – ощущать их присутствие и чувствовать себя частью единого целого.
Поэтому, когда комнату оглашает кваканье Скайпа, никто особенно не удивляется, хотя надеяться на него уже перестали.
– Прииивееет! – все возможные гласные оказываются потянуты ещё до того, как на месте кубиков-пикселей вырисовывается лицо Ави. Улыбается она так широко, как люди, по идее, не должны уметь. Короткие волосы, стоящие дыбом, на этот раз зелёные, как ряска.
Мы машем ей всеми доступными руками. Палома радостно верещит, хотя могла бы и высказаться. Мама и папа улыбаются сдержанно, почти неподвижные.
– Я слышала, у вас холодно? – непередаваемо радостно интересуется Ави.
– Минус десять!
– И снегом всё завалило!
– И гололёд, – добавляю я, хотя хотелось съязвить.
Ави снисходительно ухмыляется. В отличие от нас, она знает, что зимой бывает холодно, на собственном опыте.
– Где ты сейчас? – спрашивает мама.
– Гранада. Здесь жарко, но я нашла тенёк. Всё цветное, как мармеладки. Люди ржут сначала над моим акцентом, потом над моим именем. Мама, папа, вы жестокие люди...
– Мы знаем…
– ...но я вас люблю! И вас, – это нам, возлюбленным сёстрам, – мелкие мои. Как Академия, стоит?
Мы с Паломой переглядываемся, как идиоты.
– Мэри уходит, – честно признаюсь. Я всегда тут честная и смелая, так что почему бы и нет, почему бы и нет.
Её брови на секунду поднимаются выше, чем положено.
– Признавайтесь, вы её довели?
– Н-не думаю, – робко пищит Палома.
– Мэри уходит, поскольку управлять этим кораблём становится слишком тяжело, – отец решает вмешаться, как профессионал и коллега. – Всё-таки возраст.
– Ясно. Вы там не грустите, ладно? El viento viene, как говорится. И ты, Дельфинчик, не грусти. Я надеюсь, у тебя нет причин.
– Нет, – улыбается Дельф. С ней это бывает нечасто и, как правило, в присутствии Ави.
– А хотите, – Ави вдруг широко растягивает губы и блестит глазами так, что видно даже через камеру, – я вам покажу вид отсюда? Тут красиво.
Мы немедленно начинаем этого требовать.
– Секунду, разверну камеру.
Изображение гаснет на несколько секунд, потом мерцает, потом на горизонте вырисовывается огромная гора («это не гора, это вулкан Момбачо!»), нависшая над всем, что происходит внизу. Близкие домики маленькие, цветистые – действительно, почти мармеладки. Чем дальше к горизонту, тем больше между ними просматривается зелени, похожей на кустики мха.
– Минутку, – интересуется папа. – А где ты так устроилась?
– На крыше. Взломала ближайший вай-фай, и мне не стыдно, – говорит Ави, пока её счастливое лицо сменяет вид города.
– Кто бы сомневался, – вздыхает мама.
– Это, кажется, законно. Во всяком случае, за эту поездку меня ещё ни разу не загребли.
– Удивительно.
– Господи, ну попала один раз в марокканскую полицию, ну бывает… Обошлось же.
– Девочки… – отец поднимает руки, Дельф инстинктивно подхватывает ноутбук. – Гавана, просто постарайся найти меньше неприятностей, чем можешь максимально.
– Будет сложно, но я попробую.
– Спасибо, Ави. О большем я и не мог мечтать, – папа говорит то ли с непередаваемым сарказмом, то ли с потрясающей серьёзностью.
– Чудно. Я, наверное, побегу…
– В ближайший притон?
– Я подумаю над этим предложением, мама. Пока!
Пищание и рукомашество повторяется, и Ави кладёт трубку.
Мама и папа задумчиво смотрят в окно.
– По-моему, ей надо срочно что-нибудь запретить, – неуверенно говорит мама. – Диего, давай ей что-нибудь запретим.
– Поздно, – мрачно отвечает папа. – Этот птенец уже улетел. Надо что-нибудь запретить им, – указывает на нас, любящих дочерей.
– Дети, хотите, я вас посажу под домашний арест, начиная с завтрашнего дня?
– Мама, ты видела, что на улице? Мы и так под домашним арестом.
– Справедливо. Я отложу этот проект до лета.
– Отлично.
Эллиот любит повторять, что мы – идеальная семья из ситкома. Понятия не имею, о чём он.
***
Мир плавится за окном. Будь чуть жарче, следы шин оставались бы на асфальте. А у нас – внутри –– шелестит кондиционер, и жизнь, в общем-то, вполне хороша.
Я лежу, откинувшись на спинку, и созерцаю дорогу: мимо бредёт вялое стадо коров, очень интересно, дайте ещё пять. Анечка, едва касаясь большими ладонями руля, ведёт: смотрит на пространство впереди, где, кажется, намечаются признаки населённого пункта. На первый взгляд она кажется идеально спокойной, но её выдаёт тяжёлое дыхание. Заднее сиденье – тише воды и, возможно, ниже травы. Римма читает Лунь Юй, время от времени нарочито пафосным голосом оглашая цитаты. Их давно не слышно, и это к лучшему, потому что читает она перевод Семененко; по расхожему сравнению женщины с переводом, между верной и красивой этот чудесный человек явно выбрал красивую. Через её коленки протянулся Саша, который, согнувшись в три погибели, безуспешно пытается притвориться спящим.
Саша сегодня персона нон-грата.
В числе прочих обязанностей, равномерно – на самом деле нет – распределённых между нами, он должен был взять с собой флэшку, до отказа набитую музыкой. Плейлист был тщательно согласован – Римма, к примеру, отказалась от Энигмы, а я – от пост-хардкора – и должен был устраивать всех. Саша оставил флэшку на столе, и выяснилось это только на выезде из Симферополя.
Анечка долго просила его пойти и поизвращаться. Я вскрыл бардачок, где обнаружил два диска: флёровскую Эйфорию и безликий диск с надписью «90» чёрным маркером. При прослушивании оказалось, что на него были свалены песни соответствующего десятилетия, причём самого разнообразного качества.
Сначала было весело. Потом мы начали задумываться, не выкинуть ли диск в окно.
В час ночи, уже в бахчисарайской гостинице, Римма – долгие годы в хоре вторым сопрано – запела «Батарейку».
Римму, естественно, ни в чём не винили. Анечка вновь попросила Сашу пойти поизвращаться, в том числе с шваброй и веслом. Возможно, одновременно. Просьбу он не выполнил, зато с самого утра пытается казаться незаметным.
Надолго его не хватает.
– Можно попить? – робко интересуется он.
Я лезу искать бутылку где-то в двери, но Анечка шлёпает меня по левой руке.
– Феечка моя, – опасно-ласково говорит, не отводя глаз от дороги, но очевидно обращаясь к Саше, – ты у нас сегодня пьёшь только из следа от копытца. Козлёночком ты уже родился, так что тебе ничего не будет.
– Ну блин...
– Не блин ты, Сашенька, а безответственная субстанция. Чтоб тебе зарплату тоже выдавать забывали.
– Аня, её и так забывают, – замечаю я. На заднем сиденье синхронно фыркают.
– И вообще, не отказывай мальчику в базовой потребности, – вступается Римма. – «Свершенного не объясняют, за то, что сделано, не увещают и в том, что было, не винят».
Анечка отвечает ей шипением, в котором угадывается слово «филологи». Я требую прекратить пытать меня Семененко. Римма меланхолично ответствует, что она ценит тонкую поэтику, а перевод, наполовину состоящий из примечаний в квадратных скобках, уже читала.
– Так мне можно воды или нельзя? – уже несколько раздражённо спрашивает Саша.
– Лучше, конечно, если ты выпьешь яда, но ладно. Денис, напои эту амёбу. И заканчивай тратить трафик, что ты вообще там делаешь?
– Я пытаюсь нагуглить Лунь Юй в переводе Семененко, чтобы найти там квадратные скобки.
– Вы, Денис Евгеньевич, оказывается, отвратительный человек, – с достоинством произносит Римма.
– Хватит меня обзывать!
Я всё же лезу искать бутылку. Не нахожу. Даже под сиденьем.
– Я бы напоил амёбу, но нечем. И не-амёб тоже.
– Ой, – говорит заднее сиденье.
– Идиоты, – задумчиво произносит Анечка. – До Балаклавы полчаса. Вы что, не дотерпите? – добавляет уже живее.
– Саша к тому времени может и засохнуть.
– Саша перебьётся, – с мученическим вздохом объявляет кандидат в сухоцветы.
– Не воруй у Анечки реплики, – укоряю я. Прыскает даже сама ограбленная, через секунду, впрочем, вновь делая кислую морду. – Ты тоже не дотерпишь, – сообщаю ей. У тебя физиономия розовая и чёлка ко лбу прилипла, и это мы ещё с кондиционером.
Анечка задумчиво косится в зеркало заднего вида.
– Мы вроде скоро будем проезжать Сирень. Попробуем совершить набег на сельпо, если вы настаиваете.
Большего нам от неё и не добиться.
Десять минут до Сирени проходят в прежней атмосфере лёгкого безумия. «Прекрасно там, где человечность. Как может умный человек, имея выбор, в ее краях не поселиться?» – зачитывает Римма голосом похмельного пономаря. Глядя на пустынную местность вдоль дороги, где одинокая меланхоличная коза объедает дерево, мы все почему-то впадаем в такой приступ истерического хохота, что Аня даже тормозит на обочине.
Почти сразу после того, как нас отпускает и мы отправляемся дальше, Саша вдруг затягивает совершенно немузыкальным фальцетом:
– Там за Танаис-рекой, за рекой, скифы пьют-гуляют…
Я поворачиваюсь, чтобы уставиться на него совершенно дикими – чувствую по напряжению мышц – глазами. Анечка неожиданно подхватывает:
– Э-э-эй, потерял грек покой, грек покой – скифы пьют-гуляют…
Следующий куплет мы поём уже хором. Мы с Аней пытаемся замаскировать Сашкину музыкальную бездарность, а Римма пытается замаскировать нашу музыкальную серость – мы годимся только на ночные посиделки у костра или во дворе дома.
После семи куплетов я уже начинаю считать себя потомственным скифом, хотя рожей тяну разве что на потомка Тамерлана.
– Пей, гуляй, пока живешь, пока живешь, веселись по пьяни, э-э-эй, всё равно конец найдёшь, конец найдешь во степном бурьяне!
Слева в шоссе вливается дорожка, состоящая примерно в равных пропорциях из асфальта и пыли, и мы каким-то образом даже умудряемся туда свернуть.
– Там за Танаис-рекой, за рекой, уж не в скифском поле, э-э-эй, там гуляет савромат удалой с меоткой молодою! Э-э-эй, там гуляет савромат удалой с меоткой молодою!
Аня резко тормозит, поднимая клубы пыли. Кто-то снаружи нерешительно тявкает.
После этой безудержной вакханалии короткое молчание кажется особенно неловким, и как-то неожиданно остро ощущается жар.
– Так, товарищи, – командирским голосом объявляет Анечка, – напрягаем межушные ганглии. Из бумажной карты ясно только то, что посёлок Сирень существует. Это мы поняли и так. Какова вероятность, что есть маньяк, отмечающий продуктовые магазины крымских сёл на Яндекс-картах?
– Стремится к нулю, – вздыхает Саша.
– Ноль целых хрен десятых, – уточняю. – Они ещё и не откроются.
Аня потирает ладони.
– Чудно. Тогда мы будем проводить опрос местного населения. Римма, «мы» – это ты.
Сзади раздаётся довольно раздражённое шуршание.
– Потому что экспедиции, да?
– Нет, Риммочка, ты неверно используешь дедукцию. Смотри. У меня на руке саламандра. В сельской местности это означает клеймо дьявола. Даже котёночка набить – клеймо дьявола. У Дениса такое лицо, будто он вот-вот начнёт впаривать всем утюги и мировое господство…
– Именно в таком порядке? Я всегда знал, что ты высокого обо мне мнения.
– Конечно-конечно. А Сашенька… а Сашенька от них просто убежит.
– По-моему, – обиженно говорит Саша, – меня здесь не любят.
– Ничего, здесь никого не любят, – убийственно-ласково говорит Римма. – Аня, ничего личного, но, возможно, если ты разблокируешь дверь, я вылезу быстрее.
Анечка извиняется, дверь щёлкает. Римма сначала открывает её, впуская в салон горячий воздух, потом начинает спихивать Сашу с коленок и чуть не роняет его на пол. Со стонами и кряхтением вываливается на дорогу.
– Дальше будешь сидеть, – решительно объявляет она. Обычно у существ ростом полтора метра не очень хорошо с величественностью, но не у Риммы.
– Ладно, – покорно обещает Саша, вытягиваясь во всё сиденье и задирая ноги на окно. Римма захлопывает дверь прямо у него над ухом.
Мы наблюдаем, как она скрывается во дворе средиземноморского вида домика – скрывается исключительно за кустами, заборов здесь, похоже, не признают.
За время отсутствия Риммы мы успеваем приготовить деньги, сфотографировать всё вокруг на мой телефон, пообщаться из окна с мохнатой чёрно-белой собачонкой и погадать по Лунь Юю.
– Одиннадцать-пятнадцать!
– «Учитель спросил: «С какой стати в моем доме гусли, Ю?». После этого другие ученики перестали уважать Цзылу. Учитель о нем говорил: «Он поднялся в залу, но не дошел до внутренних покоев». Я не знаю, какой вопрос ты задавал, но этим, по-моему, всё сказано.
Саша во второй раз оказывается на грани падения на пол. Анечка случайно нажимает на клаксон, отчего собачонка начинает лаять снова, а из открытого окна ближайшего домика доносится обещание разбить нам магнитолу. От этого мы, естественно, начинаем смеяться ещё истеричнее.
К окошку подходит Римма, почему-то с большой кружкой, и обводит нас мрачным взглядом. Мы пытаемся вылезти из машины, получается с трудом.
– Противоречивые чувства обуревают меня, – туманно, но пугающе объявляет она, как только я мы оказываемся снаружи. – Тут, как вы понимаете, очень недалеко. Некоторое время прямо, потом направо, потом ещё раз направо.
– Тебе понадобилось больше пяти минут, чтобы это узнать? – капризно интересуюсь я, потягиваясь – вроде и ехали не так долго, и Саша у меня на коленках не лежал, но всё равно всё тело затекло.
– Во-первых, эта бабушка сначала пыталась говорить со мной на татарском, потом сетовала, что я не знаю язык предков. Уже долго. А потом она вообще выдала мне кружку малины, велела вернуть и пообещала на обратном пути накормить чебуреками.
– Я же тебе говорила, что ты тут самая обаятельная, – усмехается Анечка, запуская руку в стакан.
Дорога до магазина укладывается в несколько минут (плюс мои остановки на фотографии «аутентичного села» и общие остановки на поедание малины). Но от жары кажется, что всё медленнее.
Здание его серо и печально, что пытаются компенсировать красочностью расклеенных объявлений. Среди ящиков с фруктами надрывно тарахтит вентилятор, у которого свернулась полноватая трёхцветная кошка – Саша немедленно присаживается рядом с ней на корточки.
Из-за прилавка выскакивает радостная продавщица, быстро распознавшая в нас туристов – ещё бы, такие-то хипстеры, – и выдаёт тираду на сверхзвуковой скорости, в которой угадываются слова «дорогие», «чего изволите», «абрикосы», и «кола» с ударением на последнем слоге. От такого напора относительно не теряется разве что Анечка – ей не к лицу, она человек-титан, кажущийся выше ростом, чем здоровые мужики.
– Нам бы воды, – осторожно, но громко говорит она. – Обычной. В больших бутылках.
– Как это – обычной? – приостанавливается продавщица, по инерции взмахивая костлявыми руками.
– Ну… обычной. Без газа и без всего. В больших бутылках.
Иногда Анечка всё-таки ангел.
– Так сходите к колонке!
– Вода. В бутылках. Больших. Есть?
– Только газированная.
Анечка поворачивается к нам с настолько перекошенной физиономией, что даже мне становится страшно. В отличие от Саши, который продолжает обниматься с кошкой.
– Есть газированная, но не сладкая?
– Есть, – продавщица, вновь обретая надежду хоть что-то продать, улыбается до ушей.
– Две бутылки.
Продавщица вскрывает холодильник.
– Ну а что? – спрашиваю я у товарищей, глядящих на меня с недоумением. – Не думаю, что есть существенная разница.
– Действительно, – пожимает плечами Римма.
Две бутылки, покрытые холодными каплями, опускаются на прилавок почти одновременно с деньгами.
Мы вылетаем из магазина, стремительно перестреливаясь «спасибо» с продавщицей. Саша чуть не выносит с собой кошку, но всё же её выпускает. Встаём почти кружочком, как дети или регбисты.
Бутылку номер один пускаем по кругу, начиная с Саши.
– Должны же мы тебя хоть в чём-то не ущемлять, – говорит Анечка, трепля его по белобрысой башке.
– Какое счастье, – быстро выдыхает он, прежде чем сделать несколько огромных глотков.
Анечка выхватывает у него бутылку и, по походной привычке, полощет рот. Римма пьёт немного и долго перекатывает во рту. Я залпом осушаю всё до дна. Нёбо и язык колет, но как-то уже всё равно.
Вода из бутылки номер два шипит и проливается пузырящимся водопадом на Риммины руки и кеды. Она проводит одной мокрой ладонью по лицу и шее, потом, отдав Саше бутылку, второй.
Когда бутылка приходит ко мне, я молча выливаю остатки себе на голову. Ледяная вода ползёт за шиворот – инстинктивно передёргивает – и, в общем-то, ничем не отличается от обычной, хотя хочется верить, что от неё покалывает кожу.
– Ты бы ещё кирпич об голову разбил, – прыскает Анечка.
– Обязательно удостою вас этого развлечения, – обещаю.
Дорога до оставленной машины проходит удивительно тихо.
– Всё-таки мы идиоты, – неожиданно замечает Саша, вваливаясь на заднее сиденье.
– Не идиоты, а савроматы, – поправляю.
До Балаклавы двадцать минут.



Тут сонгфики о девочках из Независимых. Их всего два. Возможно, когда-нибудь я напишу третий текст, но пока мне хочется двигаться дальше.


Это должен был быть сонгфик, но что-то пошло глубоко не так.
Courtney Barnett - Avant Gardener


На второй неделе весенних каникул Корт накрывает простудой.
Конечно, идиотскую и раздражающую мелкую хворь Корт пытается вырвать из себя с корнем. Утром она полощет рот и горло почти пять минут – успевает сосчитать до двухсот семидесяти пяти. Вместо кофе Корт пьёт залитый кипятком лимонный порошок – редкая дрянь, оставляет после себя пустынную сухость, но зато благодаря ему на второй день она уже может петь. Не в полный голос, но всё же.
Корт играет за синих, выскакивает на неповоротливых солдат и пулемётчиков из самых непредсказуемых мест, время от времени сочно матерится в микрофон – она специально заходит как раз на те сервера, где только звук её голоса взрывает групповой чат пугающими выражениями примерно на трёх языках. Кто-то говорит ей, что из девочек так себе игроки. После пятой регенерации парень уходит с сервера. Корт выключает микрофон и заходится в истерическом хохоте.
Корт решает задачки для вступительного отбора на очередную летнюю школу – на этот раз от Карнеги Меллона, к ним-то она ещё и не пробовалась. Когда совершенно пустяковая программа – "являются ли два числа, поданные на вход, взаимно простыми" - обзывает взаимно простыми числами 15 и 25, Корт, рыча, вскакивает и бьёт в стену кулаком. Через два часа костяшки пальцев остаются пурпурными. Корт ругает себя ещё страшнее, чем всех идиотов с сервера вместе взятых.
Когда Корт ищет, чем бы спрятать содранные руки, она откапывает на дне ящика письменного стола пару чёрных перчаток без пальцев. Ещё не успев выговорить «только, блять, не говорите, что это…», она находит на них – там, где на руке тыльная сторона ладони – надпись «дыши».
Корт садится на пол, смотрит на перчатки задумчиво, проводит по ним пальцами. Дыши, да. Они боялись, что Корт потеряет над собой контроль и совершит что-то глупое. Они хотели убрать её из рулевых, а он дал ей свои перчатки и сказал смотреть на надпись и следовать инструкции. Идиот, подумала она тогда, зачем ему вообще перчатки, да ещё с этой ванильной надписью. Молодец, добилась, узнала. Корт всего добивается.
Она бросает перчатки, опять вскакивает, бьёт стену вторым кулаком и кричит. В голове на секунду становятся тихо.
Корт оглядывает комнату, будто оценивает ущерб, и открывает окно. Если бы не насморк, она сказала бы, что пахнет весной.
Она снова подбирает перчатки – что за идиотская пляска, думает мимолётно – рассматривает их то в очках, то без них. Надевает одну на руку, достаёт телефон, делает снимок, заходит в заброшенный диалог.
«Пссст, парень, он и его брат-близнец у меня в заложниках. Ты как, хочешь увидеть их живыми?»
Это что-то в духе его собственного жанра идиотских подкатов, так что он оценит.
От «прочитано» до нового сообщения проходит минута и пятьдесят семь секунд.
«Прости».
Корт рычит и начинает набирать «да за что ты извиняешься, придурок?!». Медлит секунду, стирает. Отправляет «тебе не за что извиняться».
Когда три точки, символизирующие набор ответа, висят на экране в течение минуты, Корт встаёт с пола и забирается с ногами в кровать. Это надолго.
И, кажется, это будет первый их честный разговор за весь этот грёбаный год.


Немного Нервно - Сердце маленькой девочки

Если бы можно было выбрать, отражаться ли в зеркале, Тесса выбрала бы стать невидимкой.
Если бы можно было выбирать, кого любить, Тесса бы никого не выбрала.
Тессе было тринадцать, и этого она не выбирала.
В зеркале чужой ванной она отражалась – пергаментно-желтоватая, с совсем явно проступающими веснушками, ярко-оранжевое полотенце на плечах оттеняло мутную бледность. Чужая сестра стащила с волос уже бесполезную резинку, и они рассыпались по плечам – на плечах и закончились, а должны в середине спины. Отрез был неровный – он и не мог быть. Обугленные волосы ниже резинки плохо поддавались ножницам.
Тесса вдохнула – воздух разбился на много маленьких порций, раздробил вдох, сделал его похожим на всхлип.
– Ну, милая, ну чего ты… – чужая сестра – Палома, да? – провела по плечу легонько, самыми кончиками пальцев.
У Паломы мягкие движения – начало ритуального танца в комнате с курильницами – и тонкие руки с выступающими косточками на запястьях. Она длинная, с непропорционально широкими бёдрами, но что-то в её длинной юбке, цветной, как чешуя тропической рыбки, заставляет не считать это недостатком. Палома говорит почти шёпотом, будто каждое слово – секрет, который доверили только тебе.
Марти – не Маргарита – стояла, прислонившись к стенке, отчаянно пыталась поместиться в маленькое помещение. Марти молчала, и её молчание имело вес. Марти большая, с сильными руками, с глубоким голосом, в рубашке и джинсах, явно взятых в мужском отделе. Марти, кажется, не девочка. Если бы Тесса не была девочкой, может, было бы проще.
У Мии была стрижка почти под мальчика с забавной чёлкой, платьица или хотя бы юбки – даже зимой. Мия была рядом. Всегда была рядом. Теперь – нет. Тесса виновата в этом сама.
- У тебя отвратительная школа, - ножницы в изящной руке приближаются к волосам. Всё худшее уже отрезали, теперь нужно попытаться выровнять линию.
- Я знаю, - Марти проронила глухо, глядя в пол.
Ножницы сделали первый щелчок, Тесса закрыла глаза.
- И ты там, конечно, доучишься.
- А как ещё?
Ножницы щёлкали быстро-быстро – так бы, может быть, звучали хлопки крыльев бабочки, если бы у них подкрутили громкость. Тесса привычно считала ритм и думала, что точно об этом не напишет.
- Форма о дискриминации. И ты можешь написать, и Тесса.
- Лома, я пыталась! - стонет Марти. – Им всё равно. Клеанн сидела, поигрывала крестиком и рассказывала нам, как Тесса попадёт в ад и по какому разделу книги Левита. Книгу Руфи бы почитала, дура. И, да, я у неё тоже жертва переходного возраста.
- А директор… как его, Герреро?
- Ферраро. Сначала молчал, потом заявил, что школе не нужны проблемы и вообще, – Марти вдруг фыркнула почти весело, – "подобную информацию лучше хранить при себе".
Палома закатила глаза. В зеркале отражалось, как выравниваются новые кончики волос. Тесса помнила себя с длинными волосами.
Ещё Тесса помнила себя с Мией.
- Мне и надо было, - выдохнула она горько и холодно, - ничего не говорить.
Рука с ножницами замерла. Палома оглянулась по сторонам беспомощно. Марти оказалась рядом мгновенно, положила руки на плечи – волосы легли поверх – посмотрела чёрными птичьими глазами.
- Это ей надо следить за тем, что она делает. Ей, а не тебе. С тобой всё так, слышишь?
Это Тесса уже читала. В блоге с рыбками на фоне, носящимися за курсором, ей сказали так. Это не имело ничего общего с реальностью. Мия не приняла её такой – что ж, её право.
- Неправда, - Тесса отвернулась. Ей хотелось заплакать, но вместо нормальных физических симптомов в голове перекатывались волны тупой боли.
Первая пара рук коснулась её легонько. Вторая – почти стиснула.
- Иногда, - тихо-тихо сказала Палома, - у людей получается притворяться лучшими друзьями.
- Но, когда обман вскрывается, ты ничем им не обязана, - почти прошептала Марти, - Хотя тебе, наверное, тяжело сразу перестать её любить.
- Я не могу, - прошептала Тесса. – Я ничего не могу.
- Ты можешь быть гордой, - Марти отступила на шаг, улыбнулась. – Этого достаточно. Слышишь?
Тесса подумала, что не может и этого, но попробовала улыбнуться.
Получилось плохо, будто мышцам не давал двигаться новокаин. Сёстры, кажется, подумали, что это лучше, чем ничего.
Ножницы снова защёлкали хором лесных птиц. Одна пара, а кажется, на неё напали толпой.
На стороне Мии толпа.
У Мии была стрижка почти под мальчика – это подчёркивало то, какая она маленькая. Тоненькая и ниже Тессы на полголовы. Большие глаза, светло-голубые – море под тонким слоем льда, на Аляске, такое же. Мию любили все, и любовь к ней отбрасывала отблески на Тессу.
Тесса посмела полюбить её сильнее других, Тесса заплатила за это всем.
В зеркале отражалась девочка с остриженными по плечи волосами, и Палома, зачем-то ещё пощёлкивающая ножницами. Тесса не хотела себя узнавать.
Идя домой, почти глухая в капюшоне и наушниках, Тесса осознала, что образ Мии разбился. Милая, маленькая, смешная Мия отошла безнадёжно далеко. Девочка с ядовитой усмешкой и злыми глазами была здесь и не собиралась прощать Тессе её неправильность.
Тессе было тринадцать, и этого она не выбирала.



Я думала, тексты будут объединяться только темой о климатах, но их внезапно прошило другими общими образами, приёмами и темами, поэтому вышел триптих. Предупреждение - тут столько тире, что, если их превратить в иглы, хватит на среднего ёжика. Это осознанно.

Снег засыпает бухту. Мокрые хлопья - почти пепел на фоне блёкло-голубого неба - растворяются в воде, становятся частью большего. Бухта засыпает – корабли сидят в почти неподвижной воде, на их красно-чёрных боках тают снежинки. Сегодня они никуда не пойдут.
Тесса тоже никуда не идёт – стоит, смотрит в мутный видоискатель, изредка щёлкает кнопкой. Тогда крохотный, почти игрушечный фотоаппаратик выплёвывает в подставленную ладонь сизоватый кадр в белой рамке, и Тесса не глядя отправляет его в карман парки. Смотреть их лучше, вывалив скопом на покрывало, она знает.
Это только кажется, что Валдиз под снегом белый. На самом деле здесь царят все оттенки голубого и серого – лазурный лёд на горных хребтах, серебристое небо. Тесса – тёмно-рыжая чёлка, розовые косички, сливового цвета парка – кажется здесь одинокой сигнальной ракетой. Она – почти чужая, но не совсем.
Тесса убирает фотоаппарат в карман – он настолько маленький, что там остаётся ещё много места – и следит за блестящей стальной водой бухты, в которой тают снежинки. И не скажешь, что март. В Портленде даже зимой было теплее.
В Портленде сейчас весна – дождливая, но зелёная. Когда они уезжали, на вишнёвых деревьях уже набухали бутоны. Грустно будет, если на второй неделе каникул цветы уже успеют облететь. Хотя нет, всё равно будет немного грустно. Совсем немного, правда.
Тесса закрывает глаза и одновременно закрывает Портленд, как шкатулку. Ей рано о нём думать. Ей рано думать вообще обо всём, что произошло. Она чувствует, что ещё недостаточно цела. Телефон она не снимает с авиарежима из принципа.
Тесса отходит от бухты на секунду, поднимается в горы – совсем невысоко, хотя мамы рядом нет и никто её не остановит – там в одном месте каждый год замерзает поток воды после внезапной волны потепления, остаётся голубоватым, почти стеклянным водопадом на грязном сером камне. Каждый год она пытается найти что-то новое в его рисунке, и каждый год у неё получается - это такая игра. В этом году он шире, переливается через порожки, до которых раньше не доставал. Тесса сначала мысленно называет водопад "молодцом" и отмечает, что на Аляске становится анимисткой.
Тесса возвращается домой - домой? - перед самым началом сумерек, с покрасневшими щеками. За ужином папа бросает ей украдкой обеспокоенные взгляды - всё хорошо? - и Тесса каждый раз улыбается уголком рта и пожимает плечом. Бабушка Эмма что-то говорит, тихо, с лёгким оттенком беспокойства, как и всегда: о церкви, обо всех родственниках и соседях. Дед Марвин ест молча, иногда вставляя сухие ремарки. В этом доме всегда немного запираются, что-то недоговаривают и недопоказывают, оставляют на потом, на "читайте в продолжении". Тесса принимает правила игры - трудно найти более подходящие - и улыбается, без усилия, на автопилоте.
Вечером в своей комнате Тесса рассматривает каждый проявившийся снимок - чёрно-голубые горные хребты, стальная сонная бухта - и думает, что, как бы она ни скучала по Валдизу, когда её здесь нет, она никогда не сможет остаться жить в этом порту. Даже несмотря на инуитскую кровь, на устойчивость к холоду, на любовь к снегу. Тесса любит Портленд больше, что бы в нём ни случилось.
Через пять дней Тесса вернётся домой - по-настоящему домой. Она отключит авиарежим на телефоне, выйдет на связь и будет говорить-говорить-говорить. И осознает наконец, что ей теперь семнадцать, и что это мучительный и прекрасный возраст.
Ей будет больно, но всё будет хорошо.
***
абстрактное, но навеянное чьей-то жизнью. осторожно, пошатывает скрепы.

На этой широте ничто не существует по-настоящему, кроме солнца – всё приводит к нему, всё вылито из расплавленной поверхности главной звезды в этой системе. Даже когда ему пора на выход, солнце хочет напомнить, кто здесь главный – кто здесь всё.
Галька здесь гладкая, такая, которую приятно перекатывать в ладони, но я до сих пор не умею ложиться на неё так, чтобы не покрываться синяками – слабак, фыркают они, а я беспомощно улыбаюсь и пожимаю плечами. Я сижу, скрестив ноги – «это не поза лотоса, это по-турецки!» - смотрю в небо, оранжевое, как разрезанный мандарин, то щурясь, чтобы ресницы разбили солнце на радужные полоски, то открывая глаза обратно. Смотрю в море, огненно-золотое у горизонта, прозрачное у берега. Смотрю, как они ходят по щиколотку в воде – она то и дело наклоняется, что-то собирает, а он снимает, не прекращая, всё подряд, в том числе и её. Море вздыхает, когда касается берега, смеётся при каждом их шаге, где-то ещё кричит запоздалая чайка, наверху, среди олив, начинают петь цикады. Здесь никогда не тихо, здесь всё – песня и всё – солнце.
Выходят из моря – она несёт что-то в пригоршне, а он то забегает вперёд, то отбегает в сторону, всё прикладывается к видоискателю – кажется, он скоро доконает свой Марк. Она опускается рядом со мной на колени – у нас троих они уже содраны, и море каждый раз кусается, когда мы в него заходим – высыпает передо мной гору камешков и обломков раковин, их можно было бы назвать мусором, но они для этого слишком красивы. Мы любим их одинаково – кусочки яшмы, похожие на оливки, иссиня-чёрная створка раковины мидии, несколько алых обкатанных стёклышек, похожих на зёрнышки граната. Над нами щёлкает затвор – это он снимает наши спины и руки. Он садится на корточки, снимает, как наши пальцы поглаживают ворох камней – это мы любим камни, а он любит вообще всё красивое. У него на золотистых плечах – они вообще оба солнечные, а я по сравнению с ними почти призрак – соль застыла коркой, похожей на иней. Я провожу по ней пальцем, он дёргает плечом, косится на меня с усмешкой, по-птичьи. На нас на всех соль – в волосах, вьющихся от воды, на руках, на губах. Здесь всё – море, всё – песня и всё – солнце.
Ему скучно быть почти неподвижным, и он откладывает наконец-то Марк и включает музыку с телефона – и то и другое остаётся лежать недалеко на ворохе нашей одежды, потому что «если мы приносим сюда цивилизацию, стоит это делать хотя бы незаметно». Мы подпеваем Кейву, слегка покачиваясь, и я не замечаю, как это переходит в танец – но факт есть факт, мы на ногах, и я неловко переступаю по гальке – они смеются – он практически скачет, высоко вскидывая колени, а она единственная среди нас умеет танцевать, и она то течёт, то летит, выходит куда-то за человеческое. Мы похожи на язычников – впрочем, наверное, мы и есть язычники. И всё движется, и всё – море, и песня, и солнце.
Мы уходим в сиреневых сумерках, кое-как одевшись, говорим так громко, что почти заглушаем цикад, обо всём на свете. Но всё-таки мы здесь – ничто.
***
Гамильтон. "Мой первый фанфик, не судите строго". Психиатричность, флэшбеки, триггеры.

Александр не может заснуть в Нью-Йорке.
Блики от свечи носятся по бумаге и спутываются со словами. Все окна и двери заперты, но из-за них всё равно слышны вой ветра и трещотка ливня. Когда-то – кажется, век назад, но на самом деле лишь час – маленький Филип проснулся и расплакался в своей колыбельке, и не успокаивался, пока к нему не пришла сама Элайза. Александр слышал её голос, но она не зашла к нему в кабинет по пути обратно в спальню – кажется, она понимает, насколько это будет бесполезно.
Элайза вообще понимает многие вещи, но вряд ли поймёт, что её муж сейчас – душевно – вовсе не в их доме в Нью-Йорке. Он даже не в сказочной стране, обрисованной новой Конституцией, прекрасной и величественной, как твердыня Нотр-Дам.
Алекс – именно так его сейчас зовут – всё ещё на Санта-Крус.
На Санта-Крус дождь обрушивается всегда после месяцев засухи, когда остаётся только молиться за урожай, будто дожидаясь самого последнего момента. Он сбивает пыль и заставляет думать, что остров красив. Дождь на Санта-Крус лжёт так же, как все жители.
На Санта-Крус такой же дождь, как сегодня, только страшнее.
Алекс резко распахивает глаза, разбуженный хлопком ставни. В открытое окно врываются холодные брызги. Алекс машинально облизывает губы, чувствует привкус морской соли – на секунду ему кажется, что пахнет железом.
Он сбегает по лестнице вниз, как бы неразумно это ни было – и его память разбивается на отдельные картины: суета, мелькающие лица, и – главная среди всех – волна, распахивающая дверь в дом. Он помнит рабскую хижину, которая уплывает в неизвестном направлении пустым ковчегом. Он помнит чей-то плач. Он помнит вспышки молнии и, главное, постоянный вкус соли во рту – и больше ничего, ничего, ничего.
Алекс помнит, как пишет потом письмо отцу – в его голове сам собой строится изящный текст, сами вспоминаются моменты из Библии, сами ставятся восклицательные знаки. Ответа, конечно, не будет, он это понял уже давно – но пишет, пишет, пишет, пока не ставит последнюю точку и не выныривает из текста, хватая ртом воздух, обжигающий лёгкие, будто его захлестнуло волной с головой.
«Призраки, наводняющие необузданное воображение некоторых её соперников, вскоре уступят место подлинным опасностям, осязаемым и чудовищным».
Александр ставит точку и выныривает из эссе, так же, как из письма – с ложным чувством нехватки воздуха. Он пытается стереть Санта-Крус, думает обо всём хорошем, что есть в Америке – начиная от нового государства, которое он упорно создаёт, заканчивая маленьким Филипом, Анжеликой, Элайзой, Лоренсом… Лоренса больше нет, а он так и не узнал про ураган и вообще про всё, что было на Санта-Крус – впрочем, не узнает вообще никто. Лоренса нет, нет его звонкого голоса, его уже развеяло по ветру – а остальные есть, есть остроумные письма, есть тёплые руки, но что они против океана, против ветра и против лжи?
Александру сказали: «В Нью-Йорке ты станешь новым человеком». Это обещание было таким же пустым, как все остальные.
Александр не всегда в Нью-Йорке. Рано или поздно он просыпается на острове, который ненавидит, и ливень стучится ему в виски.

запись создана: 31.01.2017 в 20:59

@темы: all day she plays at chess with the bones of the world, писательский флэшмоб

URL
   

Хотите поговорить об этом?

главная